|
[Фев. 4, 2012|04:38 pm] |
Герман Гессе
«Нарцисс и Гольдмунд»
На реке он знал одно место, там было неглубоко, и вода текла по дну,
полному рухляди и отбросов, из до мов рыбацкого предместья в реку бросали
всякую дрянь. Туда он и пошел, сел на край набережной и смотрел вниз на
воду. Воду он очень любил, любая вода влекла его к себе. А если смотреть
отсюда вниз сквозь струи, подобные хрустальным нитям, на темное неясное дно,
то здесь и там видно что-то сверкающее приглушенным золотым блеском и
манящее, какие-то неузнаваемые предметы, то ли осколки бывшей тарелки, то ли
выброшенный погнувшийся серп, то ли яркий гладкий камень или покрытая
глазурью черепица, это могла быть и иловая рыба, жирный налим или
красноперка, вертевшаяся там внизу и на момент поймавшая яркими плавниками и
чешуей луч света,- никогда нельзя было точно определить, что это было, но
всегда это было волшебно прекрасно и заманчиво, этот краткий приглушенный
блеск затонувших сокровищ на черном дне. Такими, как яга меленькая тайна в
воде, казалось ему, были все настоящие тайны, все действительные, подлинные
образы души: у них не было очертаний, не было формы, их можно было только
предчувствовать, подобно далекой прекрасной возможности, они были прекрасны
и многозначны. Как там в сумраке зеленой речной глубины на трепетные
мгновения вспыхивало что-то невыразимо золотое или серебряное, какое- то
нечто, сулившее, однако, блаженнейшие обещания, так забытый профиль
какого-нибудь человека, увиденный снизу наполовину, мог быть иной раз
предвестником чего-то бесконечно прекрасного или неслыханно печального, так
и ночной фонарь, качаясь над повозкой, рисует на каменных стенах огромные
вращающиеся тени колесных спиц, представляя этой игрой теней зрелища, столь
полные происшествий и событий, что вмещает всего Вергилия.
Из таких же нитей
нереального, магического были сотканы ночные сны, ничтожная малость,
содержащая в себе все картины мира, вода, в кристалле которой присутствуют
формы всех людей, животных, ангелов и демонов, постоянно готовых к
проявлению своих очертаний.
Снова погрузился он в игру, потерянно уставившись в струящуюся реку,
видел в бесформенных блестках, дрожащих на дне, царские короны и обнаженные
женские плечи. Когда-то в Мариабронне, вспомнилось ему, он увидел в
латинских и греческих буквах подобные корни и волшебство превращений. Не
говорил ли он тогда об этом с Нарциссом? Ах, когда же это было, сколько
столетий тому назад? Ах, Нарцисс! Чтобы увидеть его, чтобы часок поговорить
с ним, подержать его руку, услышать его спокойный, рассудительный голос, он
охотно отдал бы два своих золотых дуката.
Почему эти вещи были так прекрасны, это золотое свечение под водой, эти
тени и предчувствия, все эти нереальные, фантастические явления - почему же
все-таки они были так невыразимо прекрасны и благодатны, будучи полной
противоположностью тому прекрасному, что мог сделать художник? Потому что
ведь красота тех безымянных вещей была без всякой формы и заключалась
целиком лишь в тайне, а в произведениях искусства было как раз обратное, они
были исключительно формой, они говорили совершенно ясно, ничего не было
более "непреложно ясного и определенного, чем линия нарисованной головы или
вырезанного из дерева рта. Точно, безукоризненно точно мог он при желании
срисовать нижнюю губу или веки с фигуры мадонны Никлауса: там не было ничего
неопределенного, меняющегося, ускользающего.
Гольдмунд самозабвенно размышлял об этом. Ему было неясно, как же
можно, чтобы самое, что ни на есть определенное и оформленное действовало на
душу совершенно так же, как самое неуловимое и бесформенное. Но одно
все-таки стало ему ясно в результате этих размышлений, а именно, почему
столь многие безупречные и добротно сделанные произведения искусства ему
совершенно не нравились, а были скучны и почти ненавистны, несмотря на
определенную красивость. Мастерские, церкви, дворцы были полны таких
досадных произведений искусства, он сам участвовал в работе над некоторыми
из них. Они глубоко разочаровывали, потому что, пробуждая стремление к
высшему, все-таки не удовлетворяли его, так как в них не было главного:
тайны. Вот что было общее между мечтой и произведением искусства: тайна.
Далее Гольдмунд думал: тайна - вот что я люблю,чему буду следовать, что
вижу многообразно блистающим и хотел бы как художник, если смогу
когда-нибудь, изображать и заставлять говорить. Это образ великой рожающей,
праматери, и тайна ее не в той или иной детали, как у другой какой-либо
фигуры, не в особой полноте или худобе, грубоватости или изысканности, силе
или приятности, а в том, чтобы в этом образе нашли примирение и ужились
величайшие противоположности мира: рождение и смерть, добродетели и
жестокость, жизнь и уничтожение. Если эту фигуру я выдумал себе и она лишь
игра моего воображения или честолюбивое желание художника, то нечего жалеть
о ней, я смогу признать ее ошибочность и позабыть. Но праматерь - это же не
вымысел, я же ее не выдумал, а видел! Она живет во мне, я постоянно
встречаюсь с ней. Впервые я почувствовал ее, когда в деревне зимней ночью
должен был держать светильник над кроватью рожающей крестьянки: тогда
зародился во мне этот образ. Часто он бывает далеко и теряется на долгое
время, но вдруг вспыхивает опять, вот и сегодня. Образ моей собственной
матери, когда-то самой любимой, совершенно превратился в этот новый образ,
он внутри его, как косточка в вишне.
i know you're out there |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=91.7){kind=small}
dozhivu
